hehe

and if it looks like this then you are doing it right

суббота, 8 утра, я придумала самый дурацкий вопрос на свете и спешу его вам задать.

вот когда вы сидите, скажем, за столом, и вдруг слышите какую-нибудь прекрасную музыку, ну, например, Mambo №5, или там Twist and Shout - такую, под которую хочется немедленно вылететь на середину комнаты и начать танцевать, - какая часть тела у вас начинает дергаться в такт?

я заметила, что у меня всегда - правая нога.
вообще мои ноги под столом частенько танцуют твист, пока я наверху занимаюсь какой-нибудь сверхсерьезной ерундой.

(no subject)

просто хочу, чтобы вы знали - я опять не спала невероятное количество часов,
и послезавтра самый страшный экзамен на свете,
но в перспективе все так хорошо, как и должно быть.
и если сейчас я снова упущу все возможности,
то это будет, наконец, означать, что возможности были вовсе не про меня.



но я - в этот раз - возможностей не упущу.
привет, я справа, я дилер

о кофе и глупостях

После культурного города-на-Неве наступил культурный упадок. В театр не хожу, смотрю только всяких там "Туристов" и красочные сны на их основе, читаю глянцевые журналы и учебники. Выяснила, что если в наушниках "Мумий Тролль", а с неба падает много-много снежинок, то в Камергерском создается сверхреалистичная иллюзия нахождения в Петербурге, круто. Ну а если вернуться в Москву, к реальности и насущным проблемам: экзаменационная сессия в этом семестре предстоит жутко сложная, так что скорее расскажите мне, где в этом городе готовят самый вкусный и бодрящий кофе - в ближайшие пару недель это будет самая необходимая вещь на свете.



Я люблю мятный мокко из Кофеина, например!

Петербургские каникулы

Помните? «Чтобы Рим начался, нужно зайти в бар и стоя выпить первый эспрессо». Чтобы начался Питер, нужно пройти половину Невского и позавтракать в дешевой питерской забегаловке (в нашем случае это был «Нямбург», в который я истинно влюбилась). А когда позавтракаешь, нужно непременно встретить питерского бомжа.

Питерский бомж прошел мимо нашего столика вразвалочку, ловким движений рук стянув у Маши прямиком из тарелки последний кусок чизкейка. Это был знак свыше – что бы ни случилось дальше, это будет как минимум очень весело.

Дальше случилось вот что:

- Прежде всего случился Новый Год в окружении резиновых женщин с плотно сжатыми губами (!).
- Затем случилось много грязных танцев, в том числе на подоконнике и на столах.
- Случился итальянец Марко, который экспрессивно желал моему мифическому московскому бойфренду поскорее уехать в Америку…
- …а также поляк Пётр в красной рубашке, который сначала написал на моей руке свой номер телефона, а потом целовался с неопознанным геем в зеленом боа.
- С первого на второе января внезапно случились улица Думская и шесть клубов за пять часов.
- В первый раз в моей жизни случился настольный футбол, и я даже забила два гола в ворота противника. И один – в свои.
- В туалете одного из клубов случилась надпись «Все умрут, а я грейпфрут», которая в конечном счете made my night.
- Как водится, случились разнообразные клубные знакомства, плавно перерастающие в разговоры о политике, истории и религии (я до сих пор думаю, что такое не могло случиться нигде, кроме Питера).
- В качестве апофеоза случилась гей-вечеринка в The Club, где нас чуть не изнасиловали в туалете (я чуть-чуть преувеличиваю, конечно, но постфактум это смешно – в гей-клубе-то!)…

…и еще замерзшая Нева неподалеку от Финляндского вокзала, и бесконечный Невский, и Дворцовая, которую я в этот раз так и не увидела, и все эти бесчисленные кофейни, и гладиаторский Казанский, и великолепный Cuba hostel (и, в скобочках, симпатичные администраторы из великолепного Cuba Hostel), и “Special W.C. for New Year” в квартире у французского ди-джея Лео, и Степа в шляпке, и Степа в шарфе, и Степа в трусах и уггах в тамбуре поезда.

И под конец из этого самого поезда я выпрыгивала уже на ходу, а закончилось все там же, где и началось – в «Шоколаднице» рядом с Ленинградским вокзалом.

И, конечно, на майские мы поедем туда снова.
Ведь Бендер одобряет афтепати.

пусть будет

«Овсянки»: круги на воде



Небольшая повесть «Овсянки» увидела свет в 2006 году. Автором ее значится некий Аист Сергеев, более известный в литературных кругах под именем Дениса Осокина. В авторской верстке повесть напоминает изыски поэтов-концептуалистов XX века: ни одной заглавной буквы, практически нет запятых; даже выравнивание текста по левому или правому краю должно, кажется, что-нибудь да означать. Стиль – свойский, почти поток сознания. История, рассказанная потомком финского племени мери, – странная… Двое мужчин везут в машине умершую жену – веретеницу – одного из них. Везут, чтобы произвести мерянский похоронный обряд – везут, чтобы сжечь. Вот эту-то историю, слишком короткую и бедную на события, чтобы быть сколько-нибудь похожей на прообраз классического роуд-муви, в 2010 году режиссер Алексей Федорченко превратил в фильм, вызвавший в Венеции определенный резонанс.

По большому счету, представить себе менее «кинематографичное» произведение действительно трудно. Неторопливая, размеренная проза слегка подергивается, словно стрелка часов, маленькими шажками отмеряющая свое извечное тик-так. Временами мутнеет, словно рябь по воде пробежала. Потом успокоится, снова картинка четкая-четкая: ну надо же, какая прозрачная речка, на такой-то глубине и самое дно ее видно!

Проще всего – объявить повесть одним большим стихотворением, частично в прозе. Здесь есть для этого все: законченность, плавность, наглядность. Едва ли не поминутно строки складываются в верлибры. Предложение разрывается на середине первой строфы и заканчивается на середине второй. За несколько минут до кульминации повести импровизированные верлибры приобретают поэтичность…

мы нашли его быстро. и поляна вроде
бы – и река видна. надо чтобы рядом
была река. ведь она размывает и уносит
горе. мы уцепимся глазами за нее.


…и громовую торжественность:

запах керосина самурайской саблей рубанул
воздух и разорвал все наши связи с танюшей.

мы не встретимся. у мери нет
богов – только любовь друг к другу.


И уже почти в самом конце – десять стихотворений, будто написанных мерянской Агнией Барто – для взрослых мерянских детей. Вся жизнь, проживаемая мерянами – жизнь без суеты, без фальши, спокойная и простая – кажется в какой-то момент пришедшей из далекого прошлого. Спокойно движение машины по дороге. По-дружески подмигивают светофоры. Тепло горят окна квартир («в которые только что возвратились усталые люди»). И так убаюкивает неторопливая проза, что предложение героя заехать в «Мегу» просто-напросто бьет читателя по голове, без предупреждения возвращая его в современную действительность. Дойдя до шокирующей фразы, бедный читатель уже полностью уверовал, что меряне живут в каком-то совершенно ином мире.

глубокие тихие души. половая распущенность. страсти не кипят. частые разводы, убийства и самоубийства не имеют видимых оснований.
ласка всегда внезапна, исступленно-отчуждена..
все как в старинных книжках по финской
этнографии!


Но где же он, этот сонный мир мерян? Где они, эти простые люди, которые не верят в богов, но верят в величие первостихии – воды? Эти странные, типичные, ограниченные, мудрые, почти первобытные, удивительно честные люди? Из каких параллельных миров пришли они, какая буйная волна вынесла их на берег российской глубинки?

И за расплывающимися в воде фигурами фотографа Аиста, начальника комбината Мирона Алексеевича Козлова и мертвой Танюши видится что-то уж совсем из ряда вон выходящее. Прозрачна вода в самом глубоком месте реки. Меряне, которые в своей простоте поначалу кажутся людьми прошлого, вдруг превращаются в людей будущего. Вечно будет жить Аист Сергеев, нашедший в Кологриве заиленную пишущую машинку своего отца. Вечно будет жить Мирон Алексеевич, с Танюшиными костями на поясе и светлой тоской в груди. На фоне культивируемого снобизма и подчеркнутой интеллектуальности современного «высокого» искусства, где каждая запятая является тщательно продуманным символом бренности бытия, повесть «Овсянки» с ее героями кажется до дрожи правдивой. До дрожи – как бишь там звучит это слово? – ах да: настоящей.

Сакральный, простой и естественный смысл есть и в «грязных» подробностях, которыми повесть прямо-таки изобилует. Будут ли грязны ли эти подробности, если взглянуть на них глазами мерян? Ответ очевиден – безусловно, нет. Бесконечна, природой обусловлена нерушимая связь жизни и секса. И так же сильна в мерянском сознании связь секса и смерти. Перед тем, как сжечь своего покойника, сжигающий обычно «дымит» – вслух вспоминает «то что приличный человек никогда не скажет посторонним покуда любимый жив». Столь своеобразный ритуал прощания с умершим невольно подталкивает читателя к мысли о том, что меряне ставят знак равенства между понятиями «секс» и «жизнь». При этом собственно слово «секс» в повести встречается всего один раз – в преддверии развязки. Зато есть поэтичное «мед и хлеб», дословный перевод привезенного из коми «манянь».

что такое манянь – в коми знает каждый ребенок – и частенько получает за него от взрослых по губам. манянь – это слово-женщина. это под животом.
это там – где волосы, на которые мы вяжем разноцветные нити – если женщина выходит замуж или мертва. ма – это мед. нянь – это хлеб.


И во время вызвавшего возмущение определенной части читателей эпизода в гостинице с проститутками мысли героя возвращаются – от жизни – к смерти:

я представил как мы в это время
в мещерской поросли льем керосин.


Когда же история неспешно подойдет к своему завершению, безобидные птички овсянки – триста рублей за пару – сыграют главную роль в жизнесмертном путешествии героев. Птицы это непростые, с характером – но трудно не проникнуться симпатией к пернатым героям повести, которые, как кажется поначалу, являются всего лишь второстепенными персонажами. Тем не менее главная задача овсянок заключается не в банальном придании произведению особого колорита. На самом-то деле овсянки ни много ни мало исполняют желания. Круг замкнулся – круги идут по воде.

Так и автор исполняет желание искушенного читателя, утомленного пестрой суетой новомодной интеллектуальной прозы, измазанной салом и ведущей беспорядочно-богемный образ жизни. Примерившись к ритму повести и разобравшись в ее часовом механизме, благодарный читатель почувствует умиротворяющий дух (или, если угодно, дым) тишины и благодати, очевидно царящих в подводных пространствах. «Овсянки» не пытаются заставить вас изменить собственные приоритеты, они не учат ничему особенному и, что важнее, совсем ничего не навязывают. Они просто приносят в наш безумный, безумный мир чуточку своего, сонного, птичьего, подводного тепла.

(no subject)

за два часа прочитала ровно 43 страницы учебника по праву сми,
это очень плохо
очень плохо
совсем очень плохо

уф

надо написать глупость в жж,
и тогда все пройдет

.

поеду в питер на новый год и там просплю весь новый год.
вот

(no subject)

Парарарамус! Литература, великая и ужасная.

«Блеск и нищета куртизанок» Бальзака обнаружила основное для меня свойство великого автора: как бы велики ни были его произведения, забываются они с такой же быстротой, с каким интересом читаются. Книга, тем не менее, очень хороша, автор проявляет фантастическую образованность и умение писать обо всех сферах жизни. Особенно порадовали сцены в тюрьме и, конечно, любое появление неподражаемого Вотрена. Но все же я решительно не могу вообразить человека, который прочитал всего (!) Бальзака и при этом не умер от причин, непосредственно связанных с совершенным подвигом. Шутка ли, почти 90 произведений только в рамках «Человеческой комедии»!

«Евгения Гранде» Бальзака порадовала не совсем типичным подходом к теме одинокой, скромной, забитой и богатой барышни. Назидательно-с.

«1984» Оруэлла – на сегодняшний день лучшая антиутопия из всех читанных мной, не считая, конечно, «Полета над гнездом кукушки» Кизи (но тут скользкий вопрос, так как последнее произведение далеко не все готовы в принципе отнести к жанру антиутопии). Терри Гиллиам ведь наверняка вдохновлялся именно этой книгой при создании «Бразилии»? Счастлива была узнать происхождение термина “Big Brother”. Финал – лучших из всех возможных и невозможных. А приложение «О новоязе»! В общем, я покорена. Впереди еще Замятин и Хаксли, с которыми я до сих пор не знакома, вот прочитаю – и решу все для себя окончательно.

«Скотный двор» Оруэлла, за который я схватилась на волне вдохновения от только что прочитанного «1984», тоже презамечательнейший. Сама идея показать замкнутый круг тоталитаризм-демократия-тоталитаризм на примере скотного двора и обитающих там животных уже заслуживает, по-моему, Нобелевской премии как минимум. Мне нравится постоянное сопоставление животных и людей, нравится, что каждый персонаж имеет свой уникальный характер, и что характер этот верен как для данного животного (в нашем, человеческом восприятии), так и для архетипа отдельного гражданина общества.

«Колыбель для кошки» Воннегута только сейчас сподобилась прочесть полностью. После Воннегута начинаешь, конечно, мыслить его категориями. Начинаешь раздумывать, кто из твоих знакомых мог бы оказаться в твоем карассе и что же является его вампитером. В отношении одной своей знакомой я твердо уверена, что она встретилась мне только для того, чтобы выполнить функции самого настоящего ранг-ранга… При этом как-то совершенно неважно, что все эти шутливые термины, по сути, выдуманы гениальным Воннегутом. По крайней мере, «Колыбель для кошки» абсолютно точно гениальна в своей простоте и в своей полноте. Книга, охватывающая все учения на свете и сама по себе являющаяся лучшим в мире учением.

Наконец добралась до Томаса Манна. Не подумав дважды, схватилась сразу за «Доктора Фаустуса» – и поначалу вся извелась, читая и перечитывая многостраничные богословские диспуты и не понимая в них решительно ничего. Зато потом! Богословские диспуты кончились вместе с юностью Адриана Леверкюна, и дарование композитора расцвело и заполнило собой все пространство книги – а вместе с тем и жизни читателя. Но Боже мой, насколько оправданны любые жертвы, и как велико искусство музыки – ведь только в нем можно сделать то, что сделал Леверкюн. Вся история музыки в одном произведении – о, кажется, я сделала бы все, чтобы иметь возможность его услышать. Странное чувство после прочтения – горечи, и сожаления, и благоговения, и еще отчаянного нежелания верить, что доктора Фаустуса никогда не существовало на этой бренной земле. Он должен существовать, мой сонный мир. Он есть, его не может не быть.

«Повесть о господине Зоммере» Зюскинда – короткая и милая, и ностальгическая, и вот тот самый сорт светлой грусти, который на самом-то деле очень сложно передать на бумаге. Повесть ни о чем и обо всем. Господин Зоммер – немножко чеховский, кажется, персонаж. И примечательно, что рассказчик, вспоминающий свое детство и детские свои впечатления от встреч с местной легендой – Зоммером – сам вновь становится ребенком и на первой же странице доверчиво признается читателю, что когда-то умел летать.

Про «Обрыв» Гончарова уже говорила, скажу еще раз – очень симпатичная книга, чудный главный герой (в предыдущем абзаце вспоминала Чехова, теперь впору говорить об известном сходстве Бориса Райского с лермонтовским Печориным). Уже без скобочек продолжу, что сходство это заканчивается на неизбывном ощущении скуки. В отличие от Печорина, Райский – натура романтическая, быстро увлекающаяся и не теряющая надежды когда-нибудь скуку изжить. Из женских персонажей особенно хороша бабушка, Татьяна Марковна. Марфенька докучлива и слишком проста, Вера интересна, но слишком явно живет в выдуманном мире и пытается подогнать все окружающее под собственные представления об идеале. Зато, кстати сказать, отлично обыгран образ Марка – по всему выходило, что герой будет как раз идеальный, предмет воздыханий всех читательниц. Ан нет, не так все просто: отношение автора к своему персонажу оказывается далеко не таким восторженным, как можно было подумать; Марк в конечном счете низвергнут с пьедестала. Характеры Гончаров умеет создавать, как никто.

Отважилась перечитать «Оливера Твиста» Диккенса, впервые с девятилетнего возраста. Грэм Грин пишет, что при всем своем оптимизме Диккенс, особенно ранний, решительно не умел выписывать положительных героев, но зато с фанатической реалистичностью показывал героев злобного, «низкого» мира. Тут с Грином трудно не согласиться: мистер Браунлоу, Роза, миссис Мэйли – все на одно лицо, и все безжизненны. Безжизнен и сам Оливер, удивительный мальчик, к которому не пристает мирская пыль, который остается чист и непорочен. А отрицательные герои – у! шикарны. Да и сам мир, в котором существует Оливер, не раз показывает свои жуткие острые зубы. В самом начале: «Вдоль стены в образцовом порядке выстроился длинный ряд вязовых досок, заготовленных для гробов; в тусклом свете они казались сутулыми привидениями, засунувшими руки в карманы».
Подумалось – Тим Бертон мог бы сделать крутейший мультик по «Оливеру Твисту», в стиле Corpse Bride. Привидения эти.

Продолжая тему перечитываний – «Госпожа Бовари» Флобера со второго раза оказалась совершенной. Тут даже при очень большом желании придраться не к чему. Описания Флоберу удаются лучше всех на свете; герои – замечательны в своей шаблонности и при этом разносторонности. После «Госпожи Бовари» не отказала себе в удовольствии перечесть и набоковские лекции по этому произведению. А там – цитаты из переписки самого Флобера с любовницей. Контрапункты всякие, тяготы создания, беззлобный (а местами и вполне злобный) смех над собственной героиней. Лав.

«Ярмарка тщеславия» Теккерея привела меня в натуральный экстаз. Превосходная степень эпитетов в разговоре о литераторах для меня самое обычное дело; тем не менее отважусь сказать, что не преувеличиваю сейчас – ну мало кто умеет так иронизировать, как Теккерей. Может, и вовсе никто. Кукольнику, ясное дело, так и положено. «Кукла Бекки проявила необычайную гибкость в суставах…» Интересно, тот факт, что Бекки Шарп я по ходу действия достаточно сильно сочувствовала – это клеймо? Но она ведь, как ни крути, действительно самая яркая там, а неоднозначные персонажи всегда интереснее линейных и простых, пусть и благородных до умопомрачения.

«Золотого теленка» Ильфа и Петрова я купила вечером в четверг. Четверг у меня выдался на удивление безобразным, вот просто худший день ever. А «Золотого теленка» я до этого, представляете, не читала. И вот купила я книжку, раскрыла – и с первой же страницы день стал великолепным, настроение улучшилось, все такое. В принципе это почти все, что я имею сказать. Ну, еще я все-таки девочковая девочка, поэтому «Двенадцать стульев» мне понравились чуточку больше: в «Золотом теленке» множество проходных персонажей со своими замечательными, но длинными историями, а я бы предпочла, чтобы рассказчики ни на секунду не уводили со сцены главного героя – уж такой это герой. В конце зато больше всех было жалко Балаганова.

«Записки из подполья» Достоевского изумительные, конечно. Я и не думала, что Достоевский умеет писать еще и так. Все эти мысли, все эти оправдания и стыд за свои жалкие потуги себя же и обмануть – и самое замечательное, что гадкий, подлый герой при всей своей подлости действительно не глуп. Рефлексирует товарищ изо всех сил, раз уж я вспомнила намедни это словечко. «Записки» – это идеальное развитие проблемы соотношения ума и других человеческих качеств, которая была актуальна во все времена, а сейчас тем более заботит меня со страшной силой.

А еще, а еще! Еще я сейчас читаю «Заповедник» Довлатова и узнаю в персонажах чуть ли не всю нашу бункерскую компанию! Экскурсовод Леша как-то предлагал написать аналогичную книгу под названием «Зоопарк» про наш безумный объект. Кажется, еще чуть-чуть – и идее придется получить развитие.

печаль :'-(



                                           на этой фотографии он как бы говорит мне: ты неудачник, катя, смирись с этим

(no subject)

Другой театр, «Кто»

по пьесе «Смерть и дева» Ариэля Дорфмана

Режиссер – Максим Виторган. Действующие лица и исполнители: Елена Ксенофонтова (Анна), Андрей Ильин (Марк), Сергей Белоголовцев (Роберт).

 

Первое, что привлекает внимание к спектаклю Максима Виторгана, – это стилистика, в которой выполнена постановка. Мы видим спектакль в спектакле, точнее сказать, спектакль в телешоу. Рамка, в которую заключено действие, представляет собой остромодное политическое ток-шоу «Кто». Участники ток-шоу одновременно оказываются главными участниками разворачивающейся на глазах зрителей драмы, наводя на мысли не только о бренности происходящего, но и о социальных ролях, которые мы играем, и масках, которые надеваем на себя.

Collapse )